Аким КОЖОЕВ

РАССКАЗ

Сегодня они действовали молча. Видимо, каждый был занят своей мыслью.

Каждый раз, когда кто-нибудь скончается, копать могилу отправляли из аила именно этих людей. Вначале они работали даром, однако позже, став умелыми могильщиками, постепенно привыкли получать плату. Правда, называлась она каким-то арабским словом. О договорах не могло быть и речи, поскольку старший группы Кыдыр аке об этом даже слышать не хотел.

— До сих пор мне не верится, что он сам… — тяжелую тишину нарушил самый младший, Башир. — Такой человек… уму непостижимо!

— Я тоже сомневаюсь… Вряд ли он бы на такое решился… тут… – в разговор вступил Эрмек. – Нет, вы сами подумайте, у него было все: и хороший дом, и хорошая машина, и красивая жена, и дети. Самый богатый и самый авторитетный человек во всем округе.

— А какой был у него нрав! Несмотря на свое богатство, он был очень отзывчивый. Как он улыбался иногда – будто при нем становилось легче и проще любому человеку… — сказал Турсун, вылезая из ямы.

Только Кыдыр аке безмолвствовал. Взял он кирку и полез в углубление в боковой стенке ямы. Началась сложная часть работы: дальше следовало копать лишь поочередно – в узкий вход пещерки мог пролезть только один человек. Предстояло вырыть нишу ровную, достаточно широкую, чтобы затем туда занести и положить покойника.

Кыдыр аке действовал быстро, короткими и аккуратными ударами выдалбливая твердую почву. Трудился таким тщанием, будто не просто могилу копал, а выполнял очень тонкую, творческую работу.

Подустав, он выбрался наверх. Вся его одежда и лицо в пыли, а глаза задумчивые – смотрели в упор тому, кто уже рыл в яме.

Недолюбливали в группе его за чрезмерное усердие, ревностное отношение к обязанности могильщика. Помнится, как однажды вспыхнул Эрмек:

— Мы же не строим какой-нибудь особняк, а копаем всего лишь могилу, зачем такое старание! Или покойнику нужна евроотделка?

— Что твой особняк?! Думаешь, он стоит вечно? Рано или поздно, мы все здесь найдем себе покой! Вообще, любую работу надо выполнять на совесть – хоть ты роешь могилу или возводишь дворец.

— Странный вы человек! Разве мертвый увидит эти шероховатости? Или будет ему лежать неудобно, если не подровнять дно ямы? Он ведь теперь ничего не чувствует: что он, что этот камень – уже никакой разницы!

— Когда ты умрешь, похороним тебя как попало, а пока слушайся старших, — не на шутку рассердился Турсун, самый здоровенный и сильный среди них.

…Сегодня они разговаривали мало – все были охвачены одной мыслью. Даже словоохотливый Эрмек молчал в этот день.

— Говорят, он повесился из-за жены, — вновь начал разговор Башир.

— Это похоже на правду, потому что красивая баба – беда для мужа, — подхватил Эрмек.

Другие не вмешивались в разговор.

— Может быть, вы знаете? – обратился Турсун к Кыдыр аке, вперив в него глаза. — Вы же месяц назад работали у него.

Тот не отвечал. Перебирая пуговицы своего жилета, устало смотрел куда-то вдаль.

— Как вы думаете? – теперь Турсун обернулся к другим. — Должен ведь кто-нибудь знать, из-за чего погубил себя такой человек! Нет! Нет! Его не убили, не было на это причины! – его голос заметно задрожал.

— Он не вынес… пустоту… — еле слышно промолвил Кыдыр аке.

— Что?! Что вы сказали?! Пустоту? Какую пустоту? – все стали спрашивать наперебой.

— Всеобщую.

— Иногда вы так странно говорите, трудно понять! – усмехнулся Эрмек.

— Недавно он сказал мне… — Кыдыр аке приумолк в нерешительности.

— Ну, говорите! говорите! — не унимался Эрмек.

— Он сказал… что богатство не то, к чему мы стремимся, что оно… не делает человека счастливым. Напротив, чем больше имеет человек, тем он беднее…

— Что вы говорите! На его месте я ни за что не повесился бы. Жить припеваючи и вдруг ни с того ни с чего повеситься… Нормальный человек на такое не пойдет, — сказал Эрмек назидательно.

— Если он на это пошел сам, если его не убили, ему нет спасения на том свете, – буркнул Башир.

— В юношеские годы он писал стихи, — проговорил Турсун, глядя на плывущие облака в небе. — Он мог стать хорошим поэтом…

— Стихи?! – удивленно спросил Кыдыр аке.

— Кто же не писал стишков, тем более в молодости, — ухмыльнулся Эрмек.

— Да нет, у него получались необычные строки. Учитель литературы восхищался ими.

— Какие еще – необычные? – переспросил, все еще скаля зубы, Эрмек.

— Забыл… Нет, постойте! – обрадовался вдруг Турсун и стал припоминать:

«Пройду путь… пусть самый трудный,
Лишь бы… смысл… не терять жизни
И не ошибиться… в цели…» еще что-то другое, более звучное, важное слово было у него.

— Вот почему он повесился! — оживился Кыдыр аке. — А я и не знал.

В этот момент его лицо покрыла тень глубокой печали. Он встал и начал шагать вокруг свежевырытой могилы.

— Вот почему он повесился! – повторял он. Остальные могильщики уставились на него недоуменно. — Он в последнее время жаловался, что его мучает страшная пустота, словно он живет в бескрайней пустыне, что мир вокруг него стал тусклым, бездушным, и все, что он видит – просто мираж, сплошная иллюзия, больше ничего…

— Как ничего? Весь мир, вселенную создал Аллах! К чему эти кощунства?! – возмутился Башир. – Наверно, в него вселился шайтан, джин, и он толкнул его на самоубийство. Теперь все ясно.

— …И однажды он говорил мне, — продолжил свое Кыдыр аке, все больше волнуясь, — «Кыдыр аке, вы же бывали в больших городах, где живут сотни тысяч людей и кипит торговля на огромных базарах? Так вот, ходишь в огромной толпе, среди незнакомых людей… Каждый предоставлен самому себе со своей судьбой, своими мыслями, своей горестью, своим несчастьем и одиночеством. И никому нет дела до другого… Наверно, это оттого, что разрушена всеобщая гармония, гармония сострадания и сочувствия, разрушена навеки и теперь никогда не восстановить ее… Наверно, создавая человеческое существо, Бог одаривал его такими качествами как сострадание и сочувствие неспроста, наверно у него была великая цель, великое намерение, он твердо верил, что при помощи сострадания человек когда-нибудь одолеет свои слабости и станет совершенным. И когда я думаю: не ослушались ли мы все Его, не продали ли душу дьяволу, мне становится страшно. А что если Он, … разуверившись в нас, … отвернулся…»

— Кыдыр аке, сейчас же прекратите свой вздор и покайтесь! – гневный голос Башира прервал его речь. – Он-то точно продал свою душу дьяволу, это ясно, а вы не поддавайтесь наущению иблиса! И пока не поздно, покайтесь перед Аллахом! Аллах милостив, всегда простит того, кто покается сердцем!

Сильно возбужденный, Кыдыр аке стал кружить вокруг могилы, словно не находил себе места; как будто в эти минуты он забыл не только свою обязанность могильщика, не только своих товарищей, но весь мир. Временами его глаза блуждали; он то и дело размахивал руками, словно хотел охватить нечто неуловимое и необъятное.

— Что вы вертитесь тут как сумасшедший? — насмешливо обратился к нему Эрмек из ямы. — И вид у вас сегодня какой-то странный. Неужто смерть одного скряги так сильно подействовала на вас? Или вы задумались решить мировые проблемы?

Кыдыр аке не ответил на эту усмешку – он даже не слышал ее. И вид у него был вправду необычный: чрезвычайно сосредоточенный, такой, как будто в эти мгновения ему открылась тайна жизни, словно он приблизился к догадке, ответу того единственного, судьбоносного вопроса, который всю жизнь мучил его…

Он вдруг остановился и обратился к помощникам.

— Оказывается, мы никогда в точности не знаем, что скрывается в тайнике души того или другого человека, — сказал он взволнованно. – А вот посмотрите… мы все его знали всего лишь как преуспевающего бизнесмена, но он оказался поэтом! Если бы не случайно оброненное здесь слово, мы не поняли бы его никогда. Даже в смертный час не постигнешь свою истинную сущность.

Он приумолк и пристально уставился на своих товарищей. Он довольно долго всматривался то в одного, то другого, затем сказал торжественно:

— А я вот гляжу на вас и думаю, какая неведомая тайна скрывается в каждом из вас, и мне никогда не удастся узнать, кто вы есть на самом деле… Нет, никому не суждено до конца разгадать тайну человеческой души. Если хотите знать, она глубока как океан и бескрайна как сама вселенная… Если не так, если не так, то Всевышний, Великий Творец не поместился бы в наших душах!

Кыдыр аке прервал свою речь и опустился на землю; тем временем его глаза странно засверкали, и лицо стало как никогда одухотворенным, светлым.

Другие могильщики переглянулись и удивленно уставились на него. Однако тот неожиданно поник головой; и его взгляд стал унылым, тоскливым, а руки, грубые, затвердевшие от каждодневной физической работы, беспрестанно мяли комок свежей, только что вырытой земли.

— Нет, жизнь уже не театр, а мы уже не актеры в нем, — произнес Кыдыр аке сокрушенным голосом. — Нынче жизнь превратилась в базар, в большой, сплошной базар, а люди в нем – всего лишь ходячие товары… Как жаль, что большинство из нас безвозвратно похоронили свою мечту, а мечта – это единственное, что может заполонить нашу душу, что может каждодневно питать ее…

Он умолк и задумался.

— …И сегодня до чего мы упростили Бога, — огорченно заметил далее, краем глаз взглянув на Башира, — и веру подменили пустыми ритуалами. Знаете: и хорошая музыка, и хорошая книга, все, все что радует и возвышает душу человека – от Бога. Суть и величие Бога постигается не только в молитвах и обрядах.

— В чем еще, если не секрет? – язвительно спросил Эрмек.

— В совершенстве.

— В совершенстве? Вот как? Если я пью водку так искусно, так мастерски, доводя до совершенства, по-вашему, в этом тоже есть суть бога?

— Нет, только в том, что ты создаешь. А какое совершенство в пьянстве, если ты губишь себя и окружающих людей?

— А-а, так значит… А вы вот всю свою жизнь, насколько я помню, стараетесь делать все безупречно, идеально, а ваш Бог хоть бы раз вам помогал, хоть раз вспомнил вас? А вы как были бедняком, так и остались им.

— Астахфирулло! Астахфирулло! («Упаси Аллах!») – сказал Башир встревожено.

— Скажите мне вы все! – вдруг вспыхнул Эрмек. — Если ваш Бог, Аллах или еще кто справедлив и великодушен, почему вокруг нас сколько подлости? Почему его не трогают слезы безвинных детей? Почему он все время молчит и глух к мольбам и стонам миллионов несчастных людей? Вот уже год болеет моя мама, а у меня нет денег на ее лечение, наверно, никогда и не будет. А собаки иных людей живут в шикарных домах. Разве мы хуже этих собак? Не это ли издевательство над человеком? Знаю, вы скажете, что я пью, что я не читаю намаз и не соблюдаю другие правила шариата и поэтому Бог забыл меня. Ну, хорошо, я пьяница, хорошо, я вероотступник, а в чем вина моих детей? В чем провинились они перед господом, еще не начиная жить?! Если он создал нас по своему подобию и образу, если он любит человека больше, чем своих ангелов, почему тогда не заботится хотя бы о малышах? А может, он сам умер и больше не существует?.. Я еле свожу концы с концами, и мои дети часто остаются полуголодными, а эти паразиты бесятся с жиру. Им все дозволено, им все прощается, а мои дети… — он чуть не плача запнулся, и слезы навернулись у него в глазах.

Башир побледнел и испуганно вытаращился на него. Турсун тоже приостановил свою работу и, высунувшись из ниши, в беспокойстве поглядел на Эрмека.

— Пути Аллаха неисповедимы, — проговорил Башир дрожащим голосом, — не нам судить о Его деяниях…

Однако Кыдыр аке молчал.

— Если бы счастье человека измерялся только богатством, красивой жизнью и другими благами, тогда наш земляк не покончил бы собой, — сказал он спустя некоторое время, не сводя глаз с Эрмека. — Выходит, счастье не в деньгах и не в красивых женщинах. Ты назвал меня бедняком. Если бы я хотел, стал бы богатым. Но к чему мне золото, дорогие машины, коттеджи, и другие вещи, о которых ты и подобные тебе сотни, тысячи людей лихорадочно мечтаете день и ночь? То, чего ты желаешь, жаждешь – все преходяще, временно, мертво.

— А что, по вашему, непреходяще? – спросил Эрмек раздраженно.

— Все, что от Бога. И земля, и небо, и солнце, и луна, и звезды. Все, все, что создано не руками человека и что стоит извечно со дня сотворения.

— Кроме Всевышнего, все преходяще, – поспешил вставить Башир.

— Я свободный человек, — развивал свою мысль Кыдыр аке, — ибо мою душу никогда не пожирает зависть и я не раб материального мира. Когда я любуюсь красотой природы или слышу щебетанье птиц, я полон счастья. И я довольствуюсь тем, что у меня есть. Моя мечта не только помогает жить, часто она превращают мою жизнь в сказку, в волшебную сказку. Что мне твои богатеи миллионеры, твои министры, депутаты, президенты? В душе я чувствую себя царем всей земли, владельцем вселенной. Как жаль, что ты этого не поймешь!.. Ты сказал, что твоя мама уже год серьезно больна. Я об этом слышу первый раз. Не будь ты горделив, сказал бы нам тогда же, мы бы как-нибудь помогли лечению твоей мамы. Если не я, если не Турсун или Башир, нашлись бы другие люди. Неужели твоя душа так окаменела, что ты уже не веришь никому? И не надо во всем винить Всевышнего или других людей.

Он прервал свою речь и сострадательно взглянул на Эрмека.

— Я тоже не знал, что она так больна, право. Давайте как-нибудь поможем Эрмеку! – воскликнул Турсун.

— Давайте, я согласен! – охотно отозвался Башир.

А с лица Эрмека постепенно исчезал гнев, и он с признательностью поглядел то на одного, то на другого, затем растроганно сказал:

— Братцы, я благодарен вам!

— Вот видишь, — ласково обратился к нему Кыдыр аке, — человечность еще не умерла, по меньшей мере, среди простых людей, как мы с вами.

И погрузившись в глубокое раздумье, он озирался вокруг и сказал:

— Сколько людей лежать здесь, если неожиданно свершись чудо и воскресни один из них, он наверно согласился бы жить в любых условиях, лишь бы жить! жить! Хоть ты нищий, хоть ты калека, все-таки жизнь хороша. Один знаменитый человек, когда был безнадежно болен, признался своему другу, что он бы с удовольствием чистил каждый день отхожие места – лишь бы выздороветь, лишь бы выжить! И ради только одной возможности дышать он был готов отказаться от славы, от всяких почестей. Так вот, жизнь сама есть рай, какая бы тяжелая и сложная ни была она. А ключ к этому раю не в богатстве, не в роскоши, не в больших домах и красивых машинах. Он внутри нас, в глубине нашей души, вернее, в наших помыслах и поступках. А кто потеряет свою мечту или откажется от неё, превратит свою жизнь в жалкое существование, в вечное мучение – в настоящий ад…

Он медленно встал и спустился в могилу. Кыдыр аке всегда проверял законченную работу, как бы принимал ее. На этот раз он в глубокой задумчивости долго стоял перед нишей, пальцами едва касаясь ее отверстия, а когда влез, тоже долго и внимательно осматривал внутри пещерки. Затем, к огромному изумлению и ужасу своих товарищей, медленно опустился на землю и… распростерся навзничь. Все всполошились, все пришли в большое замешательство. Даже Эрмек, склонный хихикать в таких случаях, тут застыл как вкопанный.

— Кыдыр аке! Вы в своем уме! – вскрикнул Башир, страшно побледнев. — Это… это что… та-ко-е!

Другие остолбенели на месте, точно загипнотизированные. А Кыдыр аке все лежал неподвижно, словно покойник, и его глаза были плотно закрыты… Когда он выпростался оттуда, все недоуменно уставились на него. Никто не решился прервать жуткую тишину.

— Жаль, что человеку многое не дано знать, — сказал он с горечью. – Вы знаете, мне в эти минуты так лихорадочно, до одержимости хотелось прочувствовать ту грань, ту межу, что разделяет жизнь и смерть…

Ему никто не ответил. Однако взоры всех устремились туда, в отверстие могилы, откуда только что выбирался Кыдыр аке. И всех обуял доселе неведомый страх…

Первым очнулся от оцепенения Турсун. Он вдруг заметил, как Кыдыр аке стоял в стороне, опершись на черенок лопаты, и завороженно смотрел на все вокруг. Лицо его сияло, глаза горели: словно видел он не те же горы, не те же вершины деревьев, не те же редкие облака в небе, не ту же траву на земле, что знал всегда, а нечто новое, прекрасное; и чувствовал пронзительно острую тоску по всему миру.

И в груди у Турсуна заколотилось сердце, зазвучали в ушах удивительно красивые, стройно созвучные голоса десятка разных инструментов из сказочного оркестра. «Запомнить бы хоть несколько напевов из этой величественной музыки! Но ты…»

— Ноты!!! – вскрикнул Турсун. Как он хотел, не просто хотел, а горел желанием научиться писать ноты! Он решил сегодня же отыскать самоучитель по сольфеджио и нотную тетрадь, которые купил в городе, но прятал. Он до сего дня боялся, что кто-нибудь увидит эти странные вещи и начнет издеваться над его чудачеством, обзовет его «композитором». Теперь он был готов отстаивать свое и перед теми земляками, которые считали музыку душой шайтана.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *