Аким КОЖОЕВ

РАССКАЗ

 Девяностые годы прошлого столетия остались в нашей памяти не только всеобщим хаосом и разрушениями, но и разгулом разврата. В то время демократию, свободу, плюрализм, права человека большинство понимало как принцип «все дозволено». И поэтому самые низменные инстинкты человека разом вырвались наружу. Как в Содоме и Гоморре, демон страсти почти целиком овладел телом и душою человека. Открытый секс стал обычным явлением, модой, символом, целью жизни. И поэтому тот короткий отрезок нашей истории мне представляется как «стадная жизнь» первобытнообщинного строя. Сексом занимались везде: и на вокзалах, и в лесах, на обочинах дороги (иногда группами), всюду, где можно было предаваться скотскому влечению беспрепятственно.

Иногда даже не прятались, напротив, прохожие сами прятались от них, а те смотрели на людей хвастливо и гордо, словно совершали великое дело. Это еще не всё: мать занималась сексом рядом с дочерью (или наоборот) или всей семьей совокуплялись в одной комнате. К такому животному образу жизни немало потворствовала и тогдашняя идеология, фактически основанная на вседозволенности: многие утверждали, мол, «что естественно, то не безобразно». Самыми популярными были те газеты, которые с азартом писали о сексе и о сексуальных приключениях; телеканалы показывали открытый секс даже днем, а в кинотеатрах шли одни лишь порнография, называемая в афишах эротикой, и боевики. А в такие фильмы не гнушались посещать иногда и солидные, довольно известные люди. Искушение абсолютной свободой помутило разум людей до такой степени, что некоторые из них смотрели порно даже при детях.

С одним странным человеком я познакомился в кинотеатре, где шла очередная «эротика». По случайности или предопределению судьбы, мы оказались рядом, хотя половина зала пустовала.

После фильма мы не торопились расходиться. Меня заинтриговала его наружность. Он был одет не то как ламайские монахи, не то по-дервишски. И редкая борода с проседью как у Конфуция сочеталась с его одеждой. К тому же когда я узнал, что он журналист, владелец газеты с очень странным названием, мое любопытство удвоилось. Я знал, что он почти один выпускал ее, печатал публицистические статьи, больше всего на темы морали и нравственности. Меня, со всею пылкостью молодости ищущего истину, его идеи сильно интересовали. Поэтому вспомнил слова Дмитрия Карамазова из романа Достоевского: «…высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом содомским. Еще страшнее, кто уже с идеалом содомским в душе не отрицает и идеала Мадонны…». И я не преминул задать ему щекотливый вопрос:

— Как же так, ваша газета изо всех сил борется против всего этого безобразия, а вы сами тут?..

— Если я сюда пришел, значит, у меня есть особая цель. Я хочу понаблюдать за лицами зрителей таких фильмов.

— Разве вы не боитесь скомпрометировать себя?

— А кто меня скомпрометирует? Чужое мнение для меня ничто.

Хотя я сам был романтик и идеалист, но иногда тоже ходил на такие фильмы (наверно, во мне жил одновременно ангел и дьявол). То есть, самое парадоксальное было в том, что, не гнушаясь подобных зрелищ, моя душа всегда жаждала возвышенной любви, чистого общества и идеального человека. Как точно выразил такое состояние юности Блаженный Августин словами: «Господи, дай мне целомудрие – но только не сейчас».

А в журналисте я увидел «ненормального», «лишнего» человека. Он был не из мира сего, точнее, максималист-идеалист. Он не принимал современного общества, а оно отвергало таких людей. Словом, мы скоро сблизились. Хотя от рождения я человек осторожный и не очень доверял новым знакомым, все же, когда он позвал меня к себе домой, согласился без колебания. Кроме общения с таким необычным человеком, у меня был еще другой расчет – почти каждый сельский студент тогда мечтал хоть раз в неделю попасть в сытный дом и поесть по-человечески.

Он жил в одном из пригородных сел. Как и образ мыслей и манера одеваться по-особому, его дом тоже не походил на обычные строения. Крыша дома была куполообразная, и если не точно, то отдаленно напоминала стиль греко-римских сооружений. А вот интерьер дома меня поразил своей причудливостью: все внутреннее убранство дома стояло из дерева хорошего качества, и все вещи, даже длинный и широкий стол, за котором мы пили чай, сделаны вручную, притом очень добротно, красиво. Самое интересное – стены дома не прямоугольные, как все наши дома, а круглые, как кыргызские юрты. В нем всего три комнаты: маленькая прихожая, гостиная среднего размера и просторная столовая, которая служила одновременно и рабочим кабинетом. Потолок помещения сводчатый, напоминающий купол.

— Мой дом – мой Пантеон, — сказал он, весело смеясь, когда я не смог оторвать глаз от внутреннего оформления его дома. — Дом у каждого человека должен быть не просто его жилищем, а личным храмом, где он может черпать духовные силы и вдохновение, — прибавил он затем задумчиво. Тогда я вообще не смыслил в архитектуре (к сожалению, и сейчас не могу похвастаться – ведь в наших громко называемых университетах не дают хотя бы самые общие представления о живописи, классической музыке и архитектуре). И потому не понимал, что означают все эти загадочные фигуры и конструкции, сделанные умелыми руками. Однако смутно чувствовал, что они имеют какой-то тайный смысл, и за каждым знаком, символом скрывался нечто такое, что доступно только посвященным. Моему удивлению не было границ, когда узнал, что все это – его изобретение. Такой причудливый дом построил он своими руками!

— Как? — воскликнул я. — Все это сделали вы сами?!

— Я долго работал над этим домом и тратил очень много сил.

— Если честно, в моей голове не укладывается такое совмещение профессий: журналист (я хотел сказать «философ» – тогда мы только начинали употреблять это туманное для себя слово – но воздержался) и архитектор.

Он смеялся громко, затем сказал так:

— Вижу, ты думаешь стандартно, мол, интеллигент должен быть белоручкой. И тебе, наверно, неизвестно, что великий мастер искусства Микеланджело трудился как вол, иногда выполнял самые тяжелые физически работы. Я особенно люблю резьбу по дереву, видимо потому, что мой дед был плотником, он всю свою жизнь только и делал деревянные остовы юрты. Это, как говорят кыргызы, от крови, наследственная моя профессия.

— Но ведь остовы юрты одно, а то, что я вижу – совсем другое.

— Ты хочешь сказать: собирать каркас для юрты проще простого, но строить Колизей, пантеоны, Тадж-Махал, воздвигнуть статую Давида – удел только избранных свыше? Я считаю, что каждый человек по-своему гений, и в каждом хотя бы сотом ребенке есть ростки огромного дерева. Когда юноша Рафаэль постигал искусство живописи или скульптуры во Флоренции, не менее одаренные его ровесники на другом конце света (в Африке, Азии или Северной Америке) пасли скот, либо занимались чем-нибудь другим. Следовательно, потенциальных гениев много, только ростки единиц попадают в благоприятную почву. Мы все, с грехом пополам получившие высшее образование, задираем нос перед простым народом и считаем себя интеллигентами, а кто знает, возможно, среди них есть люди намного умнее и способнее нас. Быть может, тот человек, который клал кирпичи, когда я утром шел на работу, учился бы на архитектора в каком-нибудь стоящем учебном заведении, скажем, в Лондоне или в Париже, сделался бы великим зодчим. А возможно, с его же уровнем таланта кто-нибудь в Америке или другом месте мира стал архитектором, и живет в почете и славе, тогда как наш каменщик еле сводит концы с концами. Каждый год умирают тысячи людей в мире, которых никто не учил даже писать и читать. Представляешь, скольких гениев лишаемся?

Он вдруг прервался. Не думаю, чтобы он сделал паузу для эффектности речи, как это часто делают искусные ораторы, и я даже сомневаюсь в том, адресовался ли его вопрос именно мне. Хотя в этот момент он смотрел на меня, его зоркий взгляд словно устремился далеко за моей спиной, устремился и за этими стенами, за горизонтом, за бесконечной далью; и его мысли тоже носились где-то там, вдалеке. И мне показалось, что он задал этот вопрос одновременно и мне, и самому себе, и кому-то другому.

— Если хочешь знать мое мнение о будущем, — сказал он спустя некоторое время, снова возвращаясь из мира своих мыслей, — главная трагедия будущего человека в том, что не ему служит время, а он служит времени. Скоро, вероятно, у каждого будет свой дом, своя машина, свой компьютер и свой сотовый телефон, но человек все-таки останется несчастным существом, ибо счастье возможно только в абсолютной свободе, а каждая роскошь, которую приобретает себе человек, требует дополнительного времени. Одним словом, человек становится рабом своих привычек и придатком всей мишуры. Сейчас во всем мире стало модой кричать о свободе и правах человека, тем не менее, человек никогда не был так прикован к цепи и безволен, как сегодня. Посмотри, что делается в цивилизованной Европе или Америке, которая считается родиной демократии. Миллионы людей каждый день с утра до ночи, а иные даже круглосуточно, работают ради куска хлеба (попомни: остаться голодным или без работы – самый главный страх современного человека), способствуя безмерному увеличению богатства какого-то хапуги-миллионера. Бесспорно, среди них есть исключительно одаренные люди, но их талант, их гений пропадает даром, ибо им некогда развиваться, некогда думать о своем призвании. В результате сотни, тысячи одаренные люди старятся и умирают в безвестности, не утверждая самого себя и не проявляя свою истинную суть. Безжалостная, бесчувственная государственная или иная производственная машина, как гигантский спрут, который расставил свои сети всюду, высосет весь его сок – не только отнимая всю его силу, но и его мечту, его чувства, и душевные качества – и выбросит его как ненужную вещь, взамен требуя свежих человеческих сил. Вот увидишь, скоро и у нас начнется такая страшная картина – более двух трети населения превратится в средства для кучки имущих, и тысячи-тысячи светлые мечты потонут и погибнут в коловороте будущей городской жизни…

— Вы озадачили меня своим пессимизмом, — сказал я, улыбнувшись, — и я начинаю бояться превратиться в маленький винтик той, как вы сказали, огромной машины.

Он не ответил, в глубокой задумчивости уставился (мы сидели в столовой) на свои орнаменты и фигурки, вырезанные из дерева, развешанные на всех стенах этой комнаты. Приковавшись к ним, он несколько минут замер, потом, не отрывая своего взгляда от них, проникновенно произнес:

— Для меня единственное счастье и наслаждение жизни – это возможность что-то творить. Когда человек творит, он приобщается к Богу, он прикасается к вечности. Ибо изначальным замыслом Творца было и неизменно остаются совершенствовать человеческую жизнь при помощи самого же человека, пока она существует. А служители прекрасного и духовного – сотворцы Всевышнего; как и Всевышний, они хотят увидеть мир идеальным, безупречным и вечно стремятся к этому.

Он опять умолк, вернее, забылся, и мне показалось, он в некоторое время забыл не только обо мне, но и обо всем мире, уйдя в свой особый, внутренний мир. Видимо, его дом (особенно эта комната, где мы сейчас сидели) был действительно его храмом, его святилищем, в котором он как истинный монах медитировал, очищался от мирских дум и от тяжелых мыслей. Здесь он обогащался духовно, творил и наслаждался творчеством. Когда наша беседа опять возобновилась, я задал ему вопрос, волновавший тогда больше всего:

— Скажите, вы свободный человек? Теперь все говорят, что в современном мире, чтобы быть свободным человеком, необходимо иметь миллионы.

— Лет пять назад я тоже так думал, полагал, если я буду материально независим, могу свободно заниматься творчеством, не думая о куске хлеба. Затем пришло озарение… И теперь, хотя одет почти как нищий, чувствую себя самым богатым человеком в мире.

— Что за озарение? – спросил я, едва скрывая свое нетерпеливое любопытство.

— Трудно сказать, откуда придет, как придет оно. Словно пелена срывается с глаз. И человек неожиданно открывает не только себя в себе, но и весь мир увидит совсем по-другому. Нет, здесь действует не какая-нибудь внешняя сила, напротив, все исходит из самого человека, изнутри… В общем, это началось лет пять назад. Я вдруг решил жить по Христу. Отказался от всего, оставив себе самое необходимое. Когда я объявил об этом, никто не поверил, наверно подумали, что я шучу. Друзья смеялись надо мной, называя «кыргызским Толстым». Однако когда удостоверились, что все это серьезно, они сначала недоумевали, потом решили, что я «свихнулся». Таким образом, большинство друзей и родные отказались от меня, затем ушла жена с детьми. И до сих пор они меня считают сумасшедшим. Прежде я ужасно злился на них, но теперь не обижаюсь. Ведь простил же Христос своих предателей. Я, конечно, не сразу, но постепенно, освободился от оков привычек, предрассудков и всяких других ненужных вещей и правил, которыми опутана наша жизнь. Я понял, как мало нужно человеку в жизни, дабы стал он счастливым и свободным.

Когда он говорил это, я первый раз заметил, что в доме действительно нет ничего лишнего. Даже не видно телевизора, без которого не обойдется ни один человек в современном мире. Кроме книг, газет и журналов, расставленных на полках, можно найти пять-шесть тарелок и столько же чашек, ложек в маленькой тумбочке. А на большом столе, покрытом ветхой скатертью, стояли четыре пиалы и два чайника: большой эмалированный и маленький фарфоровый. А в правом углу комнаты я заметил электроплитку и кастрюлю над ней. Две железные кровати в гостиной, довольно старый шкаф, тумбочка рядом с ним и еще три-четыре стулья. Это был действительно дом отшельника.

— Как вы начали жить по Христу? — спросил я осторожно. – Вы… приняли христианство?

Этот вопрос задал я неспроста, ибо тогда многие кыргызские юноши и девушки (среди них и наша однокурсница из параллельной группы) переходили в другие религии. При всеобщем хаосе и мраке заблудившиеся души искали свет даже там, где их вовсе не было. А большинство из них интересовала материальная сторона дела – отдельные секты раздавали бедным семьям продукты питания и поношенную одежду из Европы.

— Я думал, ты тоже выскочишь или изменишься в лице, как многие другие, когда услышишь имя Христа. Однако ты не запаниковал. Значит, ты можешь понять религию. Хоть я не Толстой и не великий человек, но тоже никакой официальной религии не признаю, вернее, я не признаю внешнюю форму, оболочку, а принимаю содержание, внутреннюю суть веры. Жить по Христу в моем понимании – это полное всепрощение, отдавать свой последний кусок хлеба тому, у кого его нет.

— Разве возможно жить так сейчас, когда люди превращаются в хищных зверей?

— Конечно, сегодня жить и действовать как Христос, нельзя. Иначе я не сидел бы в своем доме и не разговаривал с тобой. Моя жена или мои родные давно меня уперли бы в психушку – завладеть моим домом их давнишняя мечта.

— Извините, ваши дети…

— У меня два сына, давно выросли, у них своя жизнь. И жена тоже с кем-то живет, в браке или так, не интересовался. Ты не думай, что я их выгнал из этого дома. Раньше у меня была хорошая квартира в центре города, я сам оттуда ушел, почти в одной рубашке. Там теперь живет жена. Вообще, переселиться куда-нибудь на окраину города была моя мечта. Я давно устал от городской суеты и лет десять назад начал строить этот дом.

— Скажите, если не было бы этого дома, то есть крыши над головой, вы могли бы уйти с одной лишь своей идеей, новым пониманием жизни на улицу?

— Чего стоит один дом (хотя он мне очень дорог как мое духовное обиталище), когда я отказался от всего: от семьи, от друзей, от всех жизненных благ? Раньше ведь жили люди в пещерах, отчего мне не жить там. А вот новый слой демократического общества – бездомные (теперь их называют бомжами) живут ведь на улице. Чем лучше мы от них? Два года назад я приютил некоторых из них, точнее, четверых. Представляешь, один до развала в институте преподавал, притом жил честно – никогда не брал взятки. Как и все принципиальные люди, он совсем растерялся, когда нагрянуло новое время. Он никак не смог приноровиться к новым условиям жизни, то есть и теперь не брал взятки, а его нынешней зарплаты не хватало даже на дорогу и карманные расходы. Так он уволился оттуда, работал на стройке, потом – сторожем, дворником, наконец, не выдержал, спился и совсем пропал. Почти два года волочился с бомжами. Когда я привел их, сразу угадал в нем (его зовут Марат) не только умного и интеллигентного, но и честного человека. Я омыл, одел его, и он словно возродился. Сейчас живет со мной. Мы теперь соратники. Наши взгляды во многом совпадают. Газету тоже издаем вдвоем. Только сегодня его не будет – видимо, в городе познакомился с какой-то девушкой. Наверно, зов природы, любовь – я не интересовался.

— А что стало с другими бездомными?

— Они жили у меня почти полмесяца. Когда они первый раз пришли, как будто с собой внесли в дом всю вонь и грязь мира – так страшно смердели. Но я стерпел, ведь апостолы не пренебрегали даже прокаженными, лечили их, а бомж по сравнению с ними – вполне здоровый человек. Их всех я сразу отвел в баню, затем одел, обул по возможности. Одним словом, привел кое-как в человеческий вид.

Женщину называли Каным, а двух других мужчин – Абыт и Кеша. Ей было под тридцать, и наверно она когда-то была привлекательна и очень женственна. Хотя мало что осталось у нее от прежней миловидности, но ее глаза сохранили свою былую прелесть. Я сразу заметил, что у них с Абытом особые отношения. Этот забитый ударом судьбы и очень замкнутый человек весь преображался, когда разговаривал с ней: его глаза сияли лучом большой надежды и счастья. И он относился к ней как к младенцу. Я с удивлением и скорбью в душе наблюдал, как он поминутно печется и заботится о ней. Видимо, у него не осталось никаких интересов в мире, кроме как любить и лелеять ее. Единственной нитью, которая привязывала его к жизни, была она. Я своими глазами видел, что любовь – это утешение и радость человека, его величайшее счастье. Это чувство не умирает в немыслимых, нечеловеческих условиях, сохраняет свою чистоту даже среди самой последней грязи, какое можно представлять. Была ли их любовь взаимной, тогда я не смог угадать. Вообще, постичь женщину во сто крат труднее, чем мужчину. Даже когда опускается до невозможного, все равно она тайна всех тайн. Я приметил только, что она с большим удовольствием принимает его ласки, его заботы.

Вначале они вели себя очень смирно. По утрам и вечерам, когда я был дома, не уставали благодарить меня. Хотя я ни разу не приказывал и не заставлял их делать какую-нибудь работу, по их глазам видел, что они все готовы были выскочить по первому моему маленькому жесту и выполнять все, что я скажу. В общем, они смотрели на меня как на какое-то чудо.

Пока они жили у меня, я урезал до минимума прежние расходы (перестал обедать в столовой, когда бывал на работе, и даже прекратил покупать газеты), теперь моя главная забота была не оставлять их голодными. Несмотря на то, что тогда мои газетные дела стояли на грани банкротства, иногда сам голодал, иногда еле волочил ноги домой, однако когда приходил, старался не показывать им свой измученный вид. Одним словом, я уже не смотрел на них как на временных гостей, я принимал их как своих братьев, как членов своей семьи. Поэтому, вопреки своему крайне бедственному положению (если бы не один мой кровный друг, который всегда поддерживал меня в самые трудные минуты, и не отвернулся от меня как все, я бы сам пропал), я временами снабжал их мелочью, дабы они могли погулять по городу и малость развлекались.

О, за все это как они были признательны мне, как они боготворили меня! Да, в те дни они относились ко мне как к своему спасителя. Главное, я сам был безмерно счастлив, и, несмотря на все неудобство и трудности, радовался словно младенец. Потому что своими глазами видел, как возрождается человек, как возвращаются в жизнь безнадежно пропавшие люди. К тому же все это благодаря идеям Христа. Нет, при чем тут идеи – так и должны быть истинно человеческие отношения. Однако я ни разу не показывал им своего восторга, но мягким и простым языком объяснял (очень боялся их обидеть), что не надо мне благодарить, ибо каждый должен заботиться о каждом, иначе все за всех будут виноваты. Мы все виноваты (не исключая и меня) в том, что они попали такое нечеловеческое положение. Дошла ли до них суть моих слов или они их истолковали по-своему, не знаю. Возможно, они решили, что я такой человек, который вообще не любит благодарности. И с того момента они перестали благодарить меня.

В первые две недели, когда они ходили в город или куда-нибудь еще, возвращались почти трезвыми и вовремя. Марата я брал с собой на работу, или он оставался дома: печатал мои тексты на машинке или писал свои статьи для нашей газеты. Конечно, на первых порах ему это трудно давалось – он совсем отвык от умственной работы, к тому же никогда не пробовал писать для прессы. Он был преподавателем биологии.

Каным, как единственная женщина в доме, готовила поесть, иногда ей пособничали мужчины. Но мне не давали возиться на кухне. По вечерам, когда мы как одна семья сели за стол ужинать, хотя я не справлялся, но они сами рассказывали мне, как целый день искали работу, но пока не нашли ничего подходящего. Я всегда подбадривал их, мол, работа всегда найдется, пока они должны поправляться физически и душевно, поэтому пусть живут здесь сколько угодно, хоть целый год.

Однажды мне срочно надо было в номер готовить важную, притом большую статью, поэтому я неотрывно сидел на печатной машинке, а Марат лежал на кровати в гостиной и читал книгу. В тот день наши жильцы на ужин не пришли. Когда время перевалило за полночь, я начал волноваться. Не зная где их искать, мы с Маратом только что собирались на поиски, они внезапно сами появились. Я тот час заметил, что дела плохи – наши братья были пьяные, вдобавок к этому, привели еще двоих друзей. Марат сразу нахмурил брови. Но я скрыл свое недовольство. Каным и Абыт прилипли ко мне как мухи: крепко обнимая и целуя меня, то и дело повторяли: «Вот наш спаситель! Наш милый спаситель!». Однако сами располагались как хозяева и меня посадили рядом с новоприбывшими. Пока Каным накрывала стол, Абыт откупорил бутылку водки. Замечу кстати, новенькие были не бомжи – не разило от них зловонием. Показались мне они очень подозрительными. После длинной тирады Абыта (восхвалений в мой адрес), когда начали чокаться, я едва отделался, несколько раз извинившись, что у меня очень важные дела. И Марата тоже увел с собой в гостиную.

Они почти до утра гудели: пели, спорили, кричали, даже временами танцевали. Из-за них моя статья не завершилась, кроме того я всю ночь не смог уснуть – а на завтра ждал очень трудный день. К моему удивлению, Марат спал мерным, крепким сном, видать, он давно привык спать в такой суматохе. Я несколько раз вознамерился встать и успокоить их, но никак не решился. Во-первых, вряд ли смог бы утихомирить обезумевших от спиртного людей, во-вторых, я думал, что завтра же, когда они отрезвеют и успокоятся, сами устыдятся и попросят прощение. Я не ошибся, когда мы Маратом вечером вернулись с работы (утром, когда мы ушли, они валялись кто где, как убитые), несколько раз просили прощение, притом искренно, к тому же у всех был весьма виноватый вид. А тех двоих уже не было. «Это хороший знак, — думал я про себя, — их мучает угрызение совести». Даже не упрекнул ни единым словом. Только тихо сказал: «Чем пить водку и портить здоровье, не лучше ли читать? У меня есть очень хорошие книги. Идите, выберите, какие хотите, и читайте на здоровый дух». Они тотчас оживились, и сразу же взяли по одной книге (разумеется, я вмешался, рекомендовал ту или иную книгу), и сели читать. А я отошёл от них самодовольно к своей машинке – я теперь работал в спальне. Подмигнул Марату, стоящему возле окна в задумчивости, но он остался безучастен. Его что-то тревожило, о чем-то переживал, но я не дознавался, думал, придет время, сам откроется.

На следующие два дня (были выходные) они были как ангелы: Каным всюду убирала, до блеска вымыла посуду, постирала все наше белье. Абыт и Кеша таскали ей воду из колонки, убирали вокруг дома, чинили поломанные вещи. Я не в силах выразить своими словами, как ликовала в эти два дня моя душа. Я парил на седьмом небе!

Подряд два вечера после ужина у нас шла настоящая литературная дискуссия: хотя Абыт до развала СССР работал обычным шофером, но оказался очень начитанным человеком. Он ежегодно подписывался на тогдашний литературный журнал «Ала-Тоо», читал очень много художественных книг. Вот почему с первого дня появления у нас, он украдкой и грустью поглядывал на мои книжки. Видимо, ужасно боялся дотрагиваться до них – ему больно было возвращаться в свое прекрасное прошлое. Сейчас он с такой радостью и трепетом в душе высказывал свое мнение о том или другом произведении, и таким жаром и интересом спорил со мной или с Маратом. Причем меня чрезвычайно удивили некоторые его суждения. Он был человек с художественной натурой, с тонким эстетическим чутьем. Наверно когда-то он сам сочинял стихи, если не для печати, то для себя. Поэтому я не поверил своим глазам, когда он проявил себя с совершенно другой стороны.

Из этих четверых самый здоровый и крепкий – Кеша. Никогда никакой книги не читал: «Только вот в школе, какой-нибудь рассказ или сказку, как еще там называются, конечно, все для оценки – ведь в школе все учатся для оценки», — признался он честно. И до всеобщего хаоса он работал помощником токаря в цехе. А что касается Каным, то она в детстве очень любила сказки, до замужества (после школы она вышла замуж, породили трех детей, затем муж уехал в Россию и не вернулся, она отправилась в город попытать новое счастье, оставив своих детей на попечение родителям мужа) прочла несколько книг, потом некогда было. Кстати, она хорошо пела, значит, недаром они с Абытом сошлись – тут бесспорно притягивались родственные души.

В эти знаменательные дни (и погода стояла прекрасная – была начала весны) я без малейшего сомнения верил, что они на пути воскресения, на пути возрождения. У меня на душе был большой праздник, и, глядя на их веселые, светлые лица, безмерно радовался. Если честно, я давно не был так счастлив, как в эти дни. Даже трудно было верить – вдруг люди поднимутся из такой безнадежной пучины, из такой бездонной пропасти!

От волнения, от нахлынувших приятных мыслей, ночью долго не мог заснуть. Наконец, перед сном твердо решил устроить их будущую жизнь. Абыта можно включить в свою газетную работу. Я был уверен в том, что он станет не только журналистом, но и хорошим писателем или поэтом. Ибо порою всю свою жизнь человек сам не догадается, какие у него имеется большие способности. Зная, что в нашей стране большинство людей живут впроголодь, и что для таких как они (доведенных до крайнего отчаяния и безжалостно выброшенных на улицу) найти подходящую работу нынче почти невозможно, я не терял надежду. И всем сердцем верил, если постараться по-настоящему, Господ Бог никого не оставит без куска хлеба. К тому же в этот вечер у меня появилась, пусть хрупкая, но еще одна надежда. Я надеялся, что теперь, когда они вернулись в нормальную человеческую жизнь, их родные или их семья не откажутся от них как раньше, а обязательно примут к себе.

На следующий день мы Маратом с работы возвращались поздно. День был тяжелый, кроме хлопот, связанных с изданием газеты, появилась неожиданная проблема. Хозяин комнаты, которую я арендовал для редакции, вдруг потребовал, чтобы я срочно освободил ее. Я не пререкался с ним, лишь попросил, чтобы повременил освобождением неделю.

— Какая еще неделя?! – закричал он. — За вашу мизерную плату?! Чтобы завтра же комната была свободна!

Он ушел раздраженный. Я понял, что кто-то ему предложил плату больше. По дороге невыносимо болела голова. Еле добравшись до дома, выпил одну болеутоляющую таблетку и лег в постель. Видимо, дневные проблемы, навалившиеся разом, и сильная головная боль совершенно утомили меня и притупили мое внимание: я не сразу заметил, что дома нет никого, кроме Марата, сидевшего возле моей постели. Когда заметил об этом, он ответил:

— Байке, слишком не надейтесь на них. Человек, упавший в такую бездну, вряд ли выберется оттуда так просто.

Я ничего не сказал, и скоро заснул крепким сном.

Меня разбудил раскатистый, громкий смех и шум толпы. По голосам я сразу узнал тогдашних непрошеных гостей.

— Выпей, пока я добрый, — сказал один из них, — а то могу заставить тебя.

— Ломаешься, видать, изменился джигит, человеком стал, — произнес громовым голосом Кеша. — Забыл, как был у нас на побегушках. Презренный бомж!

Хотя я ослабевал еще больше, и на висках стучало сильнее прежнего, однако при этих словах тревожно поднял голову и поглядел на постель Марата. Его там не было. По всему моему телу прошел неприятный холодок. И сердце начало бить сильнее. Я постарался подняться, но ноги не слушались, к тому же кружилась голова. Поэтому снова бессильно упал на свою постель.

— Если человек не хочет, зачем его принуждать, — неуверенно вмешался Абыт. — За него я пить могу.

— Нашелся сторонник! Ты за себя отвечай! Каждый за себя, понял! – резко отрезал его Руслан (так звали одного, а другого – Карахан). — Что за негостеприимный дом, мы тут сидим, а хозяина нет. Поднимите старика! – прибавил он затем недовольно.

— Он заболел, — торопливо сказал Марат, — заболел серьезно.

— Если заболел, мы мигом вылечим! – проговорил вдруг Карахан, молчавший до сих пор.

— Ребята, Марат говорит правду, — обратилась к мужчинам Каным, видимо она возилась возле плитки и готовила еду. — У старика высокая температура.

– Вижу, вы все трепещете перед ним как перед коронованным авторитетом. Вообще, зачем нам он… Ладно, давайте выпьем. Каным, и ты иди. Как тебя… Маратик, ты за старика будешь пить, а то его поднимем.

— Руся, зачем ты с ним любезничаешь? – обратился к Руслану Кеша. – Сюсюкаешь перед ничтожным бомжем?

— Разве ты сам не был бомжем? – спросил Абыт у него раздраженно.

— Я был и теперь есть бомж, все мы бомжи, и ты, и Марат и Каным. Думал, если ты помылся, почистил свою вонь и переоделся – стал человеком? Скажи, как ты отчистишься от позора, выскребешь клеймо бомжа? Как? Как!?

— Мужики, не время костерить друг друга, — сказал Руслан. — Ну-ка, за жизнь! Браво! Марат, и ты не отставай.

В некоторые время я слышал только звон пиал, и их причмокивание губами.

— Какая гадость! – воскликнул Карахан. — Отравиться можно!

— Каным, зачем ты оставляешь, пей до дна! – прогремел Руслан.

— До дна! До дна! – поддерживал его Кеша.

— Ой! Мужики, жалейте меня, я не смогу сразу, — сказала она кокетничая.

В некоторое время они затихли.

— Гм… дом ничего, — затем до меня донесся басистый голос Руслана. – Однако слишком похож на мавзолей. Кстати, не желаете его прихватить?

— Как прихватить? – живо интересовалась Каным.

— Так, присвоить.

Далее их слова доносились до меня сквозь дремоту; болезнь, нервные перенапряжения и усталость утомили меня окончательно и я опять заснул.

Не знаю, какое время было ночи – я вздрогнул от отчаянного крика, и мой сон сразу развеялся.

— Как ты сможешь со мной так поступить!? – крикнул Абыт почти сквозь слезы. — Ты… Мы обещались же жить в будущем как семья, как нормальные люди?

— Кто, ты нормальный человек? – спросила Каным пьяным голосом. — Ты знаешь кто? Ты импотент! На херь мне нужен импотент!

— Что?! – воскликнул Руслан, и все покатились со смеху.

— Убью, сучка! – скрежетал сквозь зубы, Абыт.

— Эй, не приближайся, на этот раз точно останешься без зубов! — пробасил Руслан, затем обратился к Каным: – Ну, принцесса, начнем? Я знаю, ты любишь групповуху.

— Ну, если не терпится…

— Ты молодчина! Маратик, и ты записывайся на очередь. Да и записаться не надо, все равно ты последний.

— Я не хочу.

— Еще как захочешь! Водку не хотел – выпил же с удовольствием. Здесь не существует демократии, а сила есть абсолютная власть. Представляете, — обратился он теперь к другим, — однажды в зону приводили телку. Такая хрупкая киска, думаешь, одного не выдержит. Оказалась такая голодная, по очереди, когда принимала десятого мужика, спрашивает: «Есть еще кто, меня не удовлетворили». После этого я решил, что женское тело точно резинка, растяни, сколько хочешь.

— Я помню ее, — сказал Карахан.

Что было после этого в той ночи, мне совестно передавать тебе. Я никогда не думал, что человек может упасть так низко, так мерзко. Нет, то, чему мне пришлось быть свидетелем, было не за гранью человеческого, а ниже скотства. У всех животных есть чувство меры, и они живут, твердо соблюдая свои, так сказать, законы существования. К стыду человеку, он потерял чувство меры не только в сексе, и в жажде денег, в жажде власти, в жажде быть первым, знаменитым.

Хотя я закутал голову и закрыл уши ладонями, но до меня отчетливо доносились томные стоны Каным. Временами она визжала как кошка; я в тот момент еще не знал, что она до того как стала бомжем, была проституткой, Руслан и Карахан (опасные рецидивисты, отсидевшие сроки за разные преступления – об этом поведал мне потом Марат) были ее сутенеры. Чтобы глумиться над чувствами Абыта к Каным, его насильно держали, пока Руслан и другие, кто стоял за ним по иерархии, не переспали с ней по нескольку раз. Я с содроганием души слышал, как его били и усмиряли, когда он боролся или пытался вырваться от них. Наконец ему удалось освободиться от них. Судя по крику и по ругани одного из них, он кому-то больно укусил руку и выпростался. Выбегая наружу, он крикнул Руслану, что убьет его.

В тот момент мне стало страшно. Меня обуял не физический, а нравственный страх: я собственными глазами видел, до чего дошел современный человек. Для него не осталось ничего святого в жизни. Он без малейшего угрызения совести издевается над тончайшими струнами человеческой души – глумится над его любовью, над его святыней, над его самыми дорогими чувствами в мире.

Пока не просветлело, я сам себе задавал сотни, быть может, тысячи раз такие гамлетовские вопросы: можно ли их простить, могу ли я их простить, простил бы их Христос? Нет ли грани между прощением и непрощением? Не ошибка ли христово всепрощение? Допуская в своем доме неслыханный разврат, не стал ли я сам их пособником, их подстрекателем? Ведь они оскверняли мой дом, а я молчал как старик Момун у Айтматова.

Я тогда еще не знал, что все интереснее для меня еще впереди. На следующий день я не смог пойти на работу: болезнь, бессонная ночь и душевные страдания истощили мои силы. Чтобы окончательно не лечь в постель, я встал, оделся потеплее и вышел на улицу. Когда я выходил, они валялись, как попало. После ночной оргии спали как мертвые. И стоял ужасно неприятный запах. Только Абыта не было. Кажется, он еще не вернулся.

Весенний свежий воздух и приятный запах, исходивший из только что пробуждающейся земли освежили и ободрили меня чуточку, и я немного сосредоточился и собрал свои мысли. Несмотря на все, что происходило, где-то в уголке моего сердца, где-то на дне моей души жила и еще теплилась, хоть маленькая, крошечная надежда. Я все еще верил, что они все опомнятся, спохватятся и поймут свою роковую ошибку. Я всегда верил: сколько ни был плохим, у человека всегда остается что-то человеческое, что-то доброе. Видимо, я долго бродил, часто путаясь в мыслях и забывая себя, не зная, где нахожусь и что делаю. Когда я заглянул в дом, все начали вставать, и у всех был хмурый, разбитый вид. Увидев меня, Марат сразу отвернулся, а Руслан радостно крикнул:

— Вот точно спаситель! Старина, вручай! Все мы умираем от сушняка. Дай на опохмел.

Я машинально прошел в свои покои, и достал из кармана своего поношенного жилета двадцатку.

— О, богат наш благодетель! Маратик, бегом! Чтобы одна нога там, другая тут была! Купи на все!

Они жили у меня еще два дня. В течение этих двух дней я своими глазами увидел, во что превратился человек, считавшийся высшим, разумным существом из всех существ на земле, которого Бог создал по своему образу и подобию. Когда я сказал тебе о животных, никак не преувеличивал, наверно ты сам знаешь, как животные любят чистоту, даже бараны и козу, когда ложатся, своими копытами чистят под собой. А мой дом за два дня превратился не то что в вертеп, а в настоящую мусорную свалку. Каным, «наша хозяйка», не мыла ни одной посуду, ей некогда было от пьянства и от разврата. И от неё страшно разило запахом похоти. Я сначала постарался как-то их вразумить, достучатся до их совести, до человеческих чувств. Они сперва смеялись надо мной, затем начали нагло издеваться. Даже Кеша и Каным, до этого момента кое-как почтительно относившиеся ко мне, стали пренебрегать мною. Единственно, кто меня жалел и понимал мое состояние – был Марат. Он посторонился от меня, избегал разговора со мной, а когда я смотрел в его сторону, он виноватым видом опускал глаза. Они его опять превратили в посыльного, порою понукая его ради забавы, надругаясь над человеческим достоинством, как в армии. Не в силах противостоять всему этому безобразию, я сострадательно наблюдал, как иногда лицо у Марата становится мрачнее ночи, и в глазах горит страшный огонь ненависти. И он выпивал, не отставая от них – скорее всего он сейчас пил не потому, что его притягивало к спиртному. Наверно, сильно желал забыться, отвлечься от этого кошмара, от этого страшного сна.

Абыт все еще не возвращался. От него не было ни слуху, ни духу. Я сильно переживал за него. Кроме Марата, из этой ватаги он был единственный человек, кто по-настоящему стремился к возрождению, желал вырваться из этого мрака. Поскольку в эти дни совсем ослабел, я не выходил из дома, не искал его и не спрашивал о нем. Но мысли о нем не покидали меня.

За день до катастрофы мои жильцы совсем обезумели – начали выгонять меня из собственного дома. Наверно, они думали, раз ко мне никто не ходит, значит, я какой-то беззащитный старик без родни, к тому же характером слабый, покорный.

— Зачем ему такой дом? – слышал голос Руслана, лежа в своей постели, в той маленькой комнате, в гостиной. – Если мы завладеем этой хатой, можно организовать классный бордель как тогда. И место тихое, никто мешать не будет. А я приволоку совсем свеженьких телок, сейчас даже можно найти очень много девственниц, покажи им только краюшки денег, они готовы отдавать все.

— Что, меня хочешь списывать? – обиделась Каным.

— Зачем сразу обижаться, ты будешь у нас хозяюшкой, так сказать, их наставницей, ты же опытная. А что знают в этих делах малолетки?

— На это я согласна, — довольно смеялась Каным.

— Что, старика будем ликвидировать? – осторожно спросил Карахан.

— Я думаю, можно обойтись и без мокрухи, хотя ему давно пора к своим предкам. Хан, я всегда говорю тебе, не надо марать руки, если кровь не стоит этого, – заключил сентенциозно Руслан.

— А что, есть у тебя другие соображения?

— Кое-какие есть. Пусть он сегодня у себя дома спит безмятежным сном.

— Может, его отправить в дом престарелых? Как-никак он приютил нас, – в голосе Каным я улавливал нотки жалости.

— Что, жалеешь его?! – озлился вдруг Кеша. — Тебя кто-нибудь жалел, когда ты жила в условиях, хуже собачьих, и питалась помоями? Того, что ты кушала, не понюхает иная собака! Ты забыла, как люди кормили своих собак лучше нас, а нам не давали куска колбасы. Раньше я жалел детей, стариков – теперь хватит с меня! Кроме себя никого не жалею!

— Богатырь, пока сохрани свои эмоции при себе, — отрезал его Руслан. — А насчет старика вот что я думаю… — он понизил голос, и то, что он говорил дальше, я не расслышал.

— Думаешь, он не будет жаловаться? – спросила Каным.

— Нет, не думаю, я наизусть знаю таких людей, как он – в зоне многих встречал. Их припугнуть один раз хорошенько, забудут своего бога, а тебя никогда.

— Вдруг у него появятся родные, дети?

— Скажи, ты почти три недели живешь здесь, разве приходил к нему кто-нибудь? Нет, не приходил. От таких ничтожных, юродивых стариков нынче даже дети отказываются. Вообще, кому нужен такой старик? Если кто-нибудь интересуется им, знай, не он нужен ему, а его дом. Однако мы должны опередить их. Есть два-три чувака, которые занимается как раз этим, они отличные черные риэлторы.

Я вдруг слышал взволнованный, срывающий голос Марата:

— Братья! Опомнитесь! Разве можно так! Он стал нам как отец!

— Бах! Заговорила валаамова ослица! У нас на зоне был один причудливый старик, мы называли его апостолом. Он всех послушных и тихоней, когда они чуть раскрывали рот, называл валаамовой ослицей, – сказал Руслан, хохоча.

— Валаамова ослица!? – воскликнула Каным, и все, кроме Марата, залились подобострастным смехом.

— Кеша, хоть ты будь человеком, — теперь к нему обратился дрожащим голосом Марат, — неужели ты совсем забыл, из какого ада он нас вытащил?

— Это ты хорошо назвал свою прошлую жизнь адом. Значит, поумнел. Для меня чтобы не возвращаться обратно туда, существует одно правило, один закон – быть предельно жестоким, и не думать ни о ком, кроме себя.

— Вы… вы люди, не какие-нибудь хищники – жалейте его! – Марат умолял и почти плакал.

— Скажи мне вот что, ослица, — обратился к нему Руслан насмешливо. — Не сын ли ты его, я хочу сказать, незаконнорожденный? Не была ли твоя мама его любовницей, его шлюшкой? Не просто печешься о нем, ведь так? В нашей дурацкой жизни, в нашем дурдоме, ничего случайного не бывает.

— Не смей! Не смей! – произнёс Марат, задыхаясь. — Я не дам никому оскорблять свою мать!

— Смотри! Валаамова ослица голос повышает. Тогда докажи, что твоя мама не была его шлюшкой!

— Хватит оскорблять мою мать! — Марат почти вышел из себя. Предвидя неминуемую катастрофу, я торопливо встал и вышел к ним, в столовую. Марат трясся и был бледен как полотно. И его глаза сверкали огнем страшной ненависти.

— Что я говорил! Вот и папаша вышел заступиться за сына, конечно, незаконнорожденного, – сказал ядовито Руслан.

В этот момент Марат потерял всякую контроль над собой и кинулся на Руслана как затравленный зверь. Он схватил за шиворот Руслана и от его крепкого удара отскочил назад и чуть не упал. Я бросился их разнимать, встал между ними. В некоторое время оба притихли на месте, как два хищника, которые ждут удобного момента, чтобы броситься друг на друга снова. Вдруг Марат отлетел в сторону и упал на пол, сильно ударившись головой. Я сразу не сообразил, что случилось, но когда увидел Кешу, появившегося тут, все понял. Оказалось, он подкрался к нему с боку и неожиданно ударил ногой.

— На кого ты руку поднимаешь, холуй!? – злобно заорал Кеша.

Тут же встал Марат с земли и опять лез на драку. Он точно рассвирепел и дрался как одержимый, с каким-то остервенением, с невиданным бешенством. Его били нещадно, до крови (теперь он дрался с сильным Кешей, а меня крепко держал Руслан, чтобы я не мешал им), и он несколько раз упал на пол, однако не унимался. Напротив, каждый раз, когда его Кеша отбрасывал от себя сильным ударом, он вставал новой энергией, новой отвагой, и набрасывался на врага с жутким озверением.

— Ребята, будьте людьми! Остановите их! – крикнул я.

— Старик! Перестань хныкать! Все нормально — дерутся два мужика, – задорно сказал Руслан. — Зрелище офигенное, даже гладиаторы не могли давать такого представления.

— Ведь он весь в крови, его убьет сейчас! Имейте сострадание!

— Что? Боишься крови! Значить ты враг цивилизации! Кровавые войны и кровавые казни были двигателями прогресса. Без кровопролития человечество задохнется как рыба на суше. Наверно, этого тебе не понять, глупый старик! А я ужасно люблю кровь, она разжигает жизнь! Кеша ведь сам сказал, что отныне хочет быть жестоким, пускай нам докажет свою жестокость. Конечно, он прав, знамение века жесто… — он не успел договорить…

В этот момент Марат со стремительностью сокола бросился на стол, схватил оттуда нож и со страшным криком пырнул им в живот Кеши. В какое-то время мы все остолбенели. Кеша душераздирающе завопил. Марат стоял тяжело дыша, и, весь залитый кровью, впивался взглядом на раненого Кешу. Видимо, с этим ударом ножа вырвалась у него не только вся ненависть, но и вся обида, все унижения, которые накопились не сегодня, не вчера, а годами, тогда, когда его достоинство упало ниже собаки, ниже всех существ на земле.

— Ай! Смотрите, кровь течет у него как вода! – вскрикнула Каным в смятении. — Что стоите, сделайте что-нибудь, ведь сейчас он умрет.

— Не паникуй! Дело мужское, — сказал Руслан. — Хан, отнеси его в постель. Старик, ты чего стал? Бегом, тащи что-нибудь, хоть простыню свою. Надо забинтовать. А ты ничего! – обратился он затем к остолбеневшему Марату. – Этого не ожидал от тебя. Хотя многого можно ожидать от человека… Судя по тому, что кровь долго не останавливается, рана очень глубокая. Ничего, братуха, не умрешь, еще долго служить будешь нашему делу. Хан, надо отвезти его в больницу, у меня есть знакомый хирург, он положит его без регистрации, зашьет рану. Завтра с утра заберем оттуда.

– Старина, – теперь Руслан обратился ко мне, — выручи еще раз, нужны деньги на такси. Надо торопиться, а то…

Я трясущими руками достал из кармана последние свои деньги и отдал ему.

Когда Кешу подняли с постели, он громко заорал и стонал. Мы его осторожно положили в одеяло и все дружно вынесли наружу. Поскольку в эти месяцы весны к нам не ходят машины (грязь и слякоть ужасная), в темноте пришлось его нести на руках туда, где ходят такси в город. Несли его попеременно (не отставая от мужчин, помогала и Каным), и, несмотря на то, что расстояние было изрядное, мы не чувствовали усталости. И странно – я почти выздоровел. Когда подошли к месту таксистов, к счастью, там стояла одна машина. Обычно в это время (было поздняя ночь) редко когда застанешь их.

— Что уставился, открой быстрее дверь, — скомандовал молодому таксисту Руслан, удивленно (быть может, со страхом) поглядевшему на нас.

— Каным, ты оставайся со стариком. Марат, ты поедешь с нами, ты заслужил мое уважение, — так распорядился Руслан, когда уложили Кешу на заднее сиденье машины.

— Нет, я тоже поеду с вами, хочу быть рядом с ним, — сказала Каным и, не дожидаясь разрешения Руслана, притиснулась рядом с Кешей.

— Какие вы твари, однако, женщины! – выругался Руслан и крикнул Марату:

— Ладно, оставайся ты, тут не поместишься, завтра поговорим. Хан, что стал, давай садись! Покатили!

Когда машина тронулась с места, Кеша слабым голосом произнёс: «Мара-ат…» — и жадно искал его глазами – видимо, хотел сказать что-то очень важное. Но не успел.

Мы с Маратом почти полдороги шли молча. Оба еще не опомнились от происшедшего. Мое сердце все еще колотилось.

— Он… не… умрет? – спросил вдруг он со страхом.

Хотя я сам был ужасно взволнован и боялся пуще него, однако ответил, как можно спокойнее:

— Нет, конечно, с таким ранением еще никто не умер.

— Я сам не знаю, как это случилось, — сказал затем он.

— Иногда такое бывает.

— Если честно, в то мгновение… убил бы его, не моргнув глазом. А сейчас ужасаюсь, откуда вдруг появилась у меня такая страшная ненависть.

— По-моему, ты не виноват, тут, скорее всего, фактор психологический. Они сами довели тебя до этого. Ведь нельзя же над человеческой душой надругаться до такой степени.

— Вы сейчас высказались против своей идеи. Что, после сегодняшнего случая отрекаетесь от нее?

— Да, я говорил против себя. Видишь, я тоже совсем замучился, болезнь истощила меня и в голове не все в порядке, к тому же сегодняшнее происшествие потрясло меня не на шутку.

— Скажите вот что, вы допускаете убийство, когда доводят до последней черточки, до невозможного, как сегодня?

— Нет, не допускаю. Человека создал Бог, и только он имеет право отнять у него жизнь.

— И я не допускаю. Если я убил бы сегодня Кешу, не смог бы жить с таким проклятием ни одного дня. По-моему, поднять на человека нож все равно, что покушаться убить Бога.

В ту ночь мы оба не смогли заснуть спокойно. Я несколько раз пробуждался и видел, как Марат метался в постели, ворочаясь с одного бока на другой. Хотя мы оба сильно переживали за жизнь Кеши, но молчали, словно боясь нарушить страшную тишину.

На следующее утро Марат встал раньше обычного и сказал мне встревоженным голосом:

— Не спокойно у меня на душе! Я не нахожу себе места – точно что-то случилось!

— Успокойся, Марат! Зачем напрасно накликать беду? Ты знаешь, и слова, и мысли имеют магическую силу. Лучше думай о хорошем.

— Не знаю, байке! Не знаю! Чувствую что-то страшное. Меня не покидают жуткие мысли. Если… что-то случится с ним, я не смогу простить себя. Жить убийцей… это невозможно! Невозможно!

— Перестань! – серьезно рассердился я. — Еще никто не умер и не собирается умереть. Не говори чушь! Иди, умойся и освежись.

Несмотря на то, что сам находился на пределе душевного напряжения из-за неотступно преследовавших тяжких мыслей, я всеми силами старался успокаивать Марата. Он вышел на улицу, и скоро вернулся, кое-как умывшись на умывальнике, стоявшем перед домом.

— Вы все отдали им? Ничего не осталось? – спросил он, уныло смотря на меня.

— Наверно где-то у меня валяются мелочи, — ответил я, догадавшись, о чем спрашивает он. – Зачем они тебе?

— Хочу поехать в больницу!

— Зачем  в такую рань? Попозже поедем вместе.

— Байке, не смогу ждать ни одной минуты – душа разрывается от тоски и от неизвестности.

В это мгновение кто-то сильно постучал в нашу дверь. Не ожидая нашего приглашения, проворно вошли двое милицейских. Я со страхом уставился на них, а Марат встал на месте и страшно побледнел. Милицейские представились. Затем один из них (видимо по чину старший) громогласно объявил:

— Ночью совершено убийство!

Когда я услышал эти роковые слова, меня словно ударило током, и за доли секунды покинули последние силы. Чуть не упав, я прислонился к стене.

— Что!? – вскрикнул Марат диким, совсем не свойственным ему голосом. Лицо его исказилось до неузнаваемости и побелело как мел. Наверно, в это мгновение он потерял рассудок, ибо его действия не совсем соответствовали тогдашнему случаю. Шатаясь, неуверенными шагами подошел вплотную к сотрудникам милиции и спросил у них, словно допрашивая:

— Как это произошло?! Как?! – он кричал, будто милиция была виновата в том, что случилось.

— Одного убили, другой сам повесился, третий раненый лежит в больнице, — отрапортовал тот же милиционер. Такая неожиданная новость ошеломил меня до такой степени, и мой разум стоял на грани помешательства.

— Как?! Он не умер?! Он лежит в больнице?! – истерически крикнул Марат.

— Тот, кто получил ножевое ранение в живот, не умер, — ответил другой милиционер. Марат словно обезумел, крепко обняв того милиционера, который сообщил ему эту новость, заорал во все горло:

— Он жив! Жив! Кеша жив! — Он кричал и плакал, и его слезы лились потоком. Затем внезапно притих, и помутневшим, блуждавшим взглядом уставившись на милиционеров, спросил шепотом, будто лишь на это хватило остатка его сил:

— Тогда кто… умер?

— Граждане, вам знакомы люди по имени Абыт, Руслан, Кеша, Карахан и Каным? – спросил теперь старший властным голосом.

— Да, — еле вымолвил я.

— Некий по имени Абыт, то есть ваш знакомый, вчера ночью убил опасного рецидивиста Руслана и сам повесился.

— Что вы говорите?! – за мгновение ока парализующий страх охватил все тело, и я начал дрожать как в лихорадке.

— Что?! – крикнул Марат и упал без чувств. Видимо, его нервы не выдержали всех этих происшествий…

***

Мой рассказчик неожиданно умолк и, заглянув в ручные часы, промолвил:

— О, время уже позднее. Не хочешь прогуляться перед сном? Я всю свою жизнь редко когда пропустил вечернюю прогулку.

На улице было довольно холодно. Стояли последние дни осени.

— Скоро опять зима, — сказал он задумчиво. — Да, если не зима, мы не ценили бы весну. В детстве и юности, когда в жилах кипит кровь, и не знаешь, куда девать свою неуемную мощь! Не страшны свирепые морозы, и каждый день зимы тоже своего рода праздник. А сейчас что…

Мы молча прогуляли почти четверть часа, а когда вернулись домой, я не выдержал, спросил с нетерпением:

— Извините, вы не закончили свой рассказ…

Он уставился на меня глубо задумчивым взглядом и сказал с огорчением:

— Как быстро заражается наше общество. Самое хорошее качество человека: терпимость, терпение почти исчезает. Словно люди стали одержимы нетерпением.

Я страшно конфузился и потупил глаза. Спустя некоторое время он продолжил:

— Я тебе говорил же, что Абыт куда-то исчез, оказывается, он никуда не уходил, а наблюдал, выслеживал Руслана, дабы отомстить за свою поруганную любовь и честь. Наверно, он видел, как они оскорбляли Марата и избивали его (возможно из щели двери или из окна), как Марат поранил Кешу, и куда утащили и увезли его. Он их преследовал до больницы. Когда врачи унесли Кешу в операционную, остальные сидели в коридоре больницы и ждали. Спустя некоторое время Руслан вышел на улицу и отошел в сторону по нужде. Там, среди сада и кустарников Абыт убил его столовым ножом. Как произошло убийство, никто не видел. Когда Руслан пропал подозрительно долго, его тюремный друг Карахан вышел поискать и нашел его мертвым. Тут же невдалеке, на старом дереве висел и Абыт.

Мой мудрый рассказчик опять остановился, и по его лицу я видел не только усталость, но и печаль и сожаление.

— Как жалко было потерять такого человека, — произнес он большой грустью и глубоко вздохнул. Я понял, что он винит себя в смерти Абыта.

— А что случилось с другими? — опять не выдержал я.

К моему спасению, на этот раз вдруг его лицо просветлел и глаза засияли.

— Ты даже не веришь, совершилось чудо! – сказал он вдохновенно. — После выздоровления Кеша женился на Каным и живут теперь как нормальные люди. Кеша работает на стройке, а Каным на базаре торгует мелочью. В общем, их жизнь со временем налаживается. Самое главное – у них родился мальчик. О Марате я тебе уже рассказал и добавлю вот что: Кеша написал встречное и всю вину взял на себя, Марата через несколько дней отпустили. Они теперь близкие друзья. Только вот Карахан с тех пор пропал безвестно: либо опять попал в тюрьму, либо где-то шатается с людьми подобными себе.

— Хотя у вашего рассказа финал не совсем как в сказке, все же в какой-то мере благополучный, — смеялся я радушно. — А встречаетесь с теми, с новобрачными?

— А как же! Они иногда приходят ко мне.

— Наверно просили прощение за свои поступки?

— Да, но зачем просить-то было? Я на них вообще не обиделся. И это тоже главный недостаток человека – ждать от кого-то прощения извинения, благодарности. Человек становится совершенным только тогда, когда он делает добро, не ожидая ни от кого признательности. А сейчас все делается по расчету…

— Кстати, вы не сказали о том, что хотел с вами сделать, как его… Руслан?

— Конечно, он хотел меня отвезти в дурдом. Видишь, сейчас все делается верх дном: всех честных и умных людей запирают в психушку, дабы они не мешали жить паразитам.

— Как вы думаете, если завтра среди белого дня в центре города появится Христос и начнет свои проповеди, поймут ли они его люди?

— Нет, не поймут, его тоже сразу запрут в психушку.

— Отчего вы так думаете?

— Сейчас люди окончательно выбрали земной хлеб, а не свободу духа. Думаешь, пойди, объяви им, что все за всех виноват, и каждый из них должен разделить до последнего куска хлеба с другими, они поймут тебя?

— Если современный человек его, пророка, не понимает, вряд ли он вас… поймет? (Я хотел сказать, «вас, простого смертного», но не решился).

— Знаешь, если единственный человек тебя понимает по-настоящему и разделяет твои мысли искренне, значит, ты не зря живешь. Вот ты же понял меня. И я верю, когда-нибудь в будущем человечество возродится и его дух возьмет верх над его слабостью, но это случится не сегодня, не завтра, а спустя сотни, может быть, тысячи лет.

На следующее утро я отправился к себе в общежитие. Не успел пройти два-три дома, как мой путь торопливо перегородила пожилая женщина.

— Подожди сынок, — сказала она, запыхавшись. — Ты вышел оттуда, ночевал у него?

— Да, — ответил я, почему-то чувствуя себя виноватым.

— Даже совестно сказать тебе: он мой брат. Какой был человек, а сейчас совсем помешался, ты сам видел, в кого он превратился. Из-за него мы, вся его родня, стыдимся смотреть в глаза людям. Всегда собирает всяких грязных бомжей и бездельников. Боюсь, они скоро выгонят его из собственного дома, и он останется выброшенным на улице. Хоть послушался бы нас…

Я молча слушал женщину, но ничего не сказал.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *